FAQ  -  Terms of Service  -  Contact Us

    
Search:
Advanced Search
 
Posted: 22/06/2011 - 6 comment(s) [ Comment ] - 0 trackback(s) [ Trackback ]
Category: Личности

Ее зовут Надежда...

Завтра 22 июня и я не могу не вспомнить об этой удивительной женщине. Это мама моей подруги. Завтра ей исполнится 70 лет. Родилась она 22 июня 1941 года в 4 часа утра! И это было не случайно, война повлияла на всю ее жизнь. Когда девочке было 3 года, радом с ней разорвался снаряд и девочка лишилась глазных яблок, навсегда оставшись слепой. Удивительно в этой женщине то, что она научилась готовить, обслуживать себя и еще помогать другим! Смогла выучиться, закончила университет, всю жизнь работает, вышла замуж и стала мамой троих замечательных детей.

Меня в ней больше всего поражает любовь к жизни, людям, она ничего не боится и удивительно доверчива к людям. Господь, видимо хранит - и ее не обижают. Иногда разговориться с кем-то в городе, может и домой привести перенечевать незнакомого человека, если узнает, что помощь нужна.

Будучи совершенно слепой, она готовит, печет пироги и кормит слепых в интернате...

Смотрю на нее и стыдно становится, что я так мало помогаю, тем, кто нуждается в поддержке, еде, теплоте душевной, заботе...

Posted: 7/06/2011 - 1 comment(s) [ Comment ] - 2 trackback(s) [ Trackback ]
Category: Личности

Скорбный путь жен новомучеников и исповедников Российских

Многи скорби праведным, и от всех их избавит я Господь.

Пс. 33: 20

Проидохом скозе огнь и воду, и извел еси ны в покой.

Пс. 65: 12

alt   Жены новомучеников и исповедников Российских прошли горький и скорбный путь. Высокий подвиг несли они посреди безбожного мира, воспитывая детей, терпя лишения, притеснения властей, голод и нищету.

Совершая свой крестный путь, подчас унывая и скорбя, они не малодушествовали, но находили в себе силы молиться и славословить Бога. Как выжили они? Как оставались верными Христу? Об этом наша статья.

В семье известного московского священника и талантливого проповедника отца Михаила Шика после его первого ареста осталось трое детей. Оказавшись почти без средств к существованию, его матушка ездила с полугодовалой дочкой из Сергиева Посада в Москву на работу. Она оставляла девочку у родственников и бежала в Исторический музей, где водила экскурсии. А затем с продуктами и пеленками в рюкзаке, с маленькой дочкой на руках возвращалась в Посад. «Уныние не было ей свойственно, – пишет ее дочь Елизавета в своих воспоминаниях. – После моего рождения мама писала отцу в тюрьму: “Дай тебе Бог терпения. А я сквозь тоску о тебе чувствую себя счастливой безмерно, счастливой тобой и знаю, что впереди – радость свидания, и верю, что она не отнимется от нас, и молюсь, только бы нам самим ее не отравить…”» Отец Михаил был расстрелян в 1937 году на полигоне Бутово под Москвой. Матушка Наталья Дмитриевна искала его по разным тюрьмам. Так и не узнав о судьбе мужа, она перед смертью написала ему трогательное прощальное письмо: «Дорогой мой, бесценный друг! Вот уже и миновала последняя моя весна. А ты? Все еще загадочна, таинственна твоя судьба. Все еще маячит надежда, что ты вернешься. Но мы уже не увидимся, а как хотелось тебя дождаться. Но не надо об этом жалеть. Встретившись, расставаться было бы еще труднее, а мне пора… Имя твое для детей священно. Молитва о тебе – самое задушевное, что их объединяет. Иногда я рассказываю им что-нибудь, чтобы не стерлись у них черты твоего духовного облика».

Память о дорогом человеке всегда в сердце любящего, и даже в преддверии могилы все мысли – о нем. Не перестаешь удивляться высокому духу и благоговейным отношениям друг к другу этих святых людей. Между ними была та любовь, которая, по слову апостола Павла, «никогда не перестает» (1 Кор. 13: 8), а переходит в вечность.

Матушка Александра Сергеевна Голышева хранила последнее письмо отца Николая за иконами как святыню. В этой прощальной записке батюшки, написанной им из тюрьмы незадолго до расстрела, открывается его удивительное смирение и безграничная любовь к семье. «Обо мне не беспокойтесь…» – пишет отец Николай. Понимая, что его ожидает («едва ли уцелею»), он говорит: «Забота о вас. У вас нет ничего…» Последние слова записки – почти молитва: «Храни вас Господь, мои дорогие, крепитесь и молитесь за меня, не поминайте меня лихом… Простите меня Христа ради… Целую вас и молю Бога, чтобы Он сохранил вас. Не забывайте Бога, Божию Матерь и святителя Николая, под покровительство святителя Николая я вас отдаю. До гроба любящий вас папочка».

О любви как о великом Божием даре писал святитель Игнатий (Брянчанинов): «И делаются человеку человеки своими на время по плоти, на веки по духу». Эта любовь являет чудеса, она и по смерти дарует общение любящим душам.

Священномученик Василий Надеждин в последнем письме из Соловецкого лагеря дает своей супруге, можно сказать, духовное завещание: «Благословляю тебя за твою любовь, за твою дружбу, за твою преданность мне… Да будет воля Божия! Мы дождемся радостного свидания в светлом Царстве любви и радости, где уже никто не сможет разлучить нас, – и ты расскажешь мне о том, как прожила ты жизнь без меня, как ты сумела по-христиански воспитать наших детей, как ты сумела внушить им ужас и отвращение к мрачному безбожному мировоззрению и запечатлеть в их сердцах светлый образ Христа…»

Матушка священника Сергия Сидорова, проходившего последние годы своего служения во Владимирской области, не писала запросы в НКВД о судьбе мужа: он, по свидетельству дочери Веры, сам сообщил супруге во сне о своей гибели. Такое общение возможно при условии, если люди живут одной духовной жизнью и вся она – в Боге.

Матушка священномученика Илии Четверухина, московского священника, погибшего в лагере на Вишере в 1932 году, вспоминает слова из канона Святой Пятидесятницы: «Разлучения вам не будет, о друзи…» «Скоро 15 лет, как батюшка отошел ко Господу, – пишет Евгения Леонидовна, – но я не чувствую с ним разлуки, я точно продолжаю с ним жить одной жизнью. Я часто слышу внутри себя его ободряющий голос, когда переживаю какие-нибудь трудности: “Ничего, мамаша, ты у меня молодец”. Так он мне, бывало, говаривал, и мне легче становится от этого. А если я делаю что-то не так, как надо, как хотел бы он, вижу во сне, что он где-то далеко от меня, и больно сжимается сердце».

Были случаи, когда мученики заботились о воспитании своих детей и после смерти. Дочь отца Михаила Шика вспоминает: «Мама уже после папиного ареста отказалась продолжить подписку на “Пионерскую правду”, сказав, что во сне отец выговаривал ей за эту подписку, так как каждый человек выписывает газету своей партии, а мы в этой “партии” не состояли».

Лишения и скорби учат переоценивать отношения к земным ценностям и душевным мирским привязанностям. До своего ареста протоиерей Илия Четверухин любил подолгу сиживать в библиотеке, в это время семья не должна была его тревожить. Впоследствии он признавался сыну: «Любовь к книгам мешала мне должным образом любить вас, мои дорогие». Матушке же он писал: «Прости меня, если я делил любовь свою между тобою и библиотекой. Теперь ты у меня – единственное сокровище». «Ах, как я тоскую по тебе! – говорит он в другом письме. – Не по свободе, не по дому, не по книгам, а только по тебе! Если бы ты была здесь, около меня, я был бы счастлив!»

Порой семьи священников терпели нужду в самом необходимом. Дочь священномученика Димитрия Кедроливанского из села Круги Егорьевского района носила платье, сшитое из подрясника отца. А в семье тверского священномученика Николая Морковкина было шестеро детей, когда власти, обложившие их семью непомерным налогом, решили изъять и зимнюю ватную рясу батюшки, которую матушка хотела было перекроить дочерям на пальто. Сердце родителей дрогнуло. «Вот эти-то вещи мы с женой и решили не отдавать ради защиты детей», – рассказывал впоследствии отец Николай. За это священника и его матушку отправили в ссылку, оставив детей одних. Позже, из заключения, батюшка напишет в письме: «Теперь я стал богаче, но не тем преходящим, что гниет и тлеет, а тем, что остается до гробовой доски, то есть богатством жизни духовной». О супруге своей он говорил: «Я думал, что она не перенесет такой, кажется по нашему разумению – тяжелый, крест… Но каждому верующему в Бога крест дается по силам, и каждому человеку, имеющему веру хотя бы с зерно горчичное, все возможно».

Священномученик Илия Четверухин незадолго до смерти сказал своей жене во время свидания в лагере: «Здесь я прохожу вторую духовную академию, без которой меня не пустили бы в Царство Небесное».

Удивительна стойкость и мужество, с каким принимали испытания многие семьи священников. Убожество внешней обстановки не угнетало и не озлобляло их. Дочь отца Сергия Сидорова Вера вспоминает, что мама, смеясь, называла их комнату «логово». Родители спали на полу, покрываясь всем, чем могли, так как одеяла и простыни были совсем ветхими; вся их одежда висела на гвоздях, а вещи четверых детей, спавших на лавке и кроватях, хранились в ящиках из-под посылок. Как-то в их комнату пробрался квартирный вор. Он очень сконфузился, увидев такую нищету. Заметив подошедшую матушку Татьяну, он только сказал: «Ничего, нужды бояться не надо, все устроится».

Страдания закаляли дух этих людей, поднимали их над мирской суетой, освобождая от земных попечений.

Как-то отца Сергия спросили, как он, имея такую большую семью, решился стать священником. Если его «возьмут», то на кого он оставит своих детей? Отец Сергий ответил: «На Царицу Небесную. Если я погибну, то за Ее Сына. Так неужели вы допускаете мысль, что в таком случае Она оставит моих детей? Никогда! Спасет и защитит». Через два месяца отца Сергия арестовали, и он погиб. Но «вера отца в то, что Царица Небесная спасет и защитит его детей, оправдалась, – писала его старшая дочь Вера. – Сколько было в ту пору уничтоженных семей. Взяли мужа, потом жену, а детей – в детдом, где они забудут все, что связано с семьей, ее преданья, ее святыни. Нас не тронули, хотя многих жен священников отправили в лагеря».

В житиях святых новомучеников часто встречаются моменты, когда их матушки умоляют ради семьи поменять место служения или перейти на обычную работу, оставив службу. Но осуждать их за этот естественный страх за себя и за своих детей нельзя. «Бояться не стыдно, – говорит отец Сергий Сидоров, – все мы люди, и люди слабые, а вот малодушествовать нельзя. Бог-то ведь с нами, и нигде Он нас не оставит».

Известный поэт XIX века А.Н. Майков писал:

Чем ночь темней, тем ярче звезды.
Чем глубже скорбь, тем ближе Бог…

И действительно, Бог не оставлял этих людей в самых трудных обстоятельствах. Вера помогала им выживать и творила чудеса. Воистину «уповающего на Господа милость обыдет».

«Помню, это было месяцев через шесть после ареста отца, – пишет Вера Сидорова. – Мы очень нуждались, денег не было ни копейки, кругом долги. Мама сидела на кровати и кормила грудью трехмесячного Сережу (пятого ребенка, который так и не увидел своего отца), а я занималась чем-то. Вдруг мама говорит мне: “Вера, поищи в сундуке под бельем: может быть, там случайно остался хоть один сверток…” “Свертком” мы называли мелочь, закрученную в бумажку, которую отец получал за службу. В свертках были и медные монеты, и серебряные. Но я знала, что в нашем единственном сундуке, где лежало белье… давно уже ничего не осталось. Я сказала об этом маме, но она возразила мне: “Ты помолись Николаю Угоднику. Он – покровитель семьи Сидоровых, а ты – ребенок, он лучше тебя услышит и, может быть, поможет нам. Поищи свертки». Я тихонечко помолилась, открыла сундук и стала рыться среди невероятно старых и рваных наших рубашек и простыней. И вдруг – до сих пор у меня сжимается сердце – кричу маме: “Сверток!” Разворачиваю. В нем 20-копеечные монеты! Начинаю дальше искать и вижу: один, второй, третий свертки лежат в уголках сундука, и в каждом не медные, а серебряные монеты! Мама не верила мне, когда я кричала ей об этом: ведь не один раз перерывался сундук за последние месяцы, все давным-давно было истрачено… “Благодари, Вера, святителя Николая”, – сказала мне мама. Свертков семь нашла я тогда».

Протоиерей Александр Парусников с младшими детьми (слева направо: Екатерина, Иван, Протоиерей Александр Парусников с младшими детьми (слева направо: Екатерина, Иван, В семье подмосковного священника Александра Парусникова, где было десять детей, произошло не менее удивительное чудо. Представители власти увели из семьи корову, что привело близких отца Александра в сильное смятение. На беспокойство матушки он ответил: «Сашенька, Бог дал, Бог взял. Благодарственный молебен давайте отслужим». С тех пор, как у них не стало коровы, каждый день на крыльце появлялась корзинка с бутылью молока и двумя буханками хлеба. Старшие дети долгое время дежурили у окна, выходящего на крыльцо, чтобы узнать, кто приносит им хлеб и молоко. Бывало, до глубокой ночи высматривали, но так им и не удалось увидеть благодетеля.

Господь укрепляет веру в Своих чадах. Но находясь рядом, милосердный Бог часто испытывает нас: как несем мы свой крест, с каким сердцем встречаем невзгоды и страдания. С. Бехтеев очень точно сказал о нелегком этом бремени в одном из своих стихотворений:

Оттого в этот страшный, томительный час
Так мучительна тяжесть креста,
Что весь ад сатаны ополчился на нас
За служенье заветам Христа.

У многих тогда были минуты уныния, когда казалось, что не на что и не на кого надеяться. «Все погибло, мы умрем от голода», – бывало, говорила своим детям матушка Татьяна Сидорова. Но через некоторое время она находила силы смеяться и подбадривать детей. Это та сила внутренней устойчивости, сила духа, основанная на готовности все переносить и все терпеть ради Господа, которая не дала погибнуть многим людям в страшные годы гонений. Это к таким людям относятся слова апостола Павла: «Мы отовсюду притесняемы, но не стеснены; мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся; мы гонимы, но не оставлены; низлагаемы, но не погибаем» (2 Кор. 4: 8–9). Не перестаешь удивляться, как, находясь в таком положении, эти святые люди не теряли веры, а еще более укреплялись в ней. После смерти матушки уфимского священника Петра Варлаамова Анны Ивановны (она осталась после ареста мужа одна с пятью детьми: старшей было 8 лет, а младшему – 7 месяцев) в ее бумагах была найдена написанная ее рукой молитва, которой она молилась ко Господу после ареста мужа: «Благодарю Тебя, Господи Боже, за все: за жизнь, за невзгоды, прожитые мною, за разлуку с любимым мужем (священником) моим, за муки и радость… за все Тебя благодарю».

Жены святых мучеников и исповедников часто с покорностью воле Божией принимали испытания. Многие из них, прощаясь с мужьями, вполне осознано говорили: «Иди страдать за Христа» (Из жития священномученика Николая Поспелова). Матушки своей верой, стойкостью и терпением лишений и скорбей разделяли участь любимых мужей, становились бескровными мученицами. В самые трудные минуты, когда священники стояли перед выбором: сохранить себе жизнь с условием отречения от сана или погибнуть, обрекая семью на страдания, матушки нередко поддерживали их в исповедании веры. Так, супруга священномученика Валериана Новицкого, получив от мужа из тюрьмы записку, в которой он волнуется о будущей судьбе своих детей, ответила: «Не отрекайся от Бога, ни от священнического сана. Мне поможет Господь».

Как понять нам, людям XXI века, святых новомучеников? Не странно ли это: благодарить Бога, когда погибает любимый человек и единственный кормилец; служить благодарственный молебен, когда из семьи, где десять детей, уводят единственную корову; радоваться жизни и рождать детей, когда нищета и голод? Святитель Игнатий (Брянчанинов) говорит, что свой крест, то есть все скорби и страдания земной жизни, кажется тяжелым до тех пор, пока человек не научается нести его с терпением и смирением во Имя Христа. «Когда же свой крест преобразится в крест Христов, то получает необыкновенную легкость. “Иго Мое благо, и бремя Мое легко есть”, – сказал Господь». Об этом же говорит и апостол Павел: «По мере, как умножаются в нас страдания Христовы, умножается Христом и утешение наше» (2 Кор. 1: 5). Известный подвижник наших дней протоиерей Николай Гурьянов, тоже прошедший непростой жизненный путь, написал стихотворение, которое замечательно дополняет нашу тему:

Путь Божий

К Горе Святой, ко Граду Божью
Различных множество дорог,
Но всех начало у подножья
Креста, на коем распят Бог!

И без венца из острых терний,
Без ран, и оцта, и гвоздей,
Без мук сердечных и томлений
До райских не дойти дверей.

Все ж бремя легкое Христово
Не тяжко будет нам нести,
Если сумеем Его слово
Себе на память привести:

Что скорби праведников многи,
Но Он от всех избавит сих,
И что тернистые дороги
Введут в покой и радость их,

Что Царство Божие открыто
Для тех, кто узким шел путем,
И что для нас теперь сокрыто,
Тому разгадку там найдем,

Что там, где вечное сияет
Светило Божией любви,
Блаженство рая ожидает
Страдальца – путника земли.

Posted: 21/05/2011 - 1 comment(s) [ Comment ] - 1 trackback(s) [ Trackback ]
Category: Личности

Разговор о любви с соснами и старцем

Говорят, что схиархимандрит Илий из Оптиной пустыни — чуть ли не последний настоящий старец в России. И что он — духовник патриарха. И чуть ли не Путина. И уверяют, что интервью он не дает, а если и дает, то редко и только православным изданиям. Я все звоню и звоню его келейнику, но тот не говорит ничего определенного. Ничего не выйдет, решаю я и перестаю звонить. И тут старец звонит мне сам. Ты, что ль, хотела со мной встретиться? — спрашивает он в трубку. — Так приезжай, я тебя жду.

alt

Старец Илий.

— Куда? — останавливают меня охранники у ворот Оптиной пустыни. — Платок быстро надела!

Передо мной вырастает стена из четырех немолодых мужчин. Они вжимаются друг в друга плечами. Рядом останавливаются богомолки и одна монахиня в черном. И все вместе начинают меня распекать. К ним присоединяется проходивший мимо батюшка:

— Я вас не благословляю.

— Вообще-то для меня не принципиально сюда попасть, — говорю я ему. — А вот для вас почему-то принципиально меня не пустить…

Батюшка смотрит строго и молчит. Я поворачиваюсь ко всем спиной и удаляюсь. Они все никак не могут поверить, что я могу вот так уйти.

Я иду в сосновую рощу, хожу от сосны к сосне, прокладываю между ними узкие дорожки своих следов, словно ниточки, соединяющие их, и спрашиваю себя: «Почему никто никого не любит?» Две тысячи лет назад Христос сказал: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Теперь эту заповедь знает, похоже, любой ребенок, но выполнить ее почему-то не по силам и восьмидесятилетнему старику. С чего бы мне любить того батюшку, с которым я только что говорила? Да и он вряд ли меня любит. Почти у каждого из нас есть хотя бы короткий список тех ближних, которых мы явно не любим. К примеру, я не люблю своего соседа за то, что он выставляет в общем коридоре свой хлам. И я никогда не поверю, что кто-то или что-то сможет заставить меня его полюбить. Все просто: мой сосед любви не заслуживает.

alt

Схиархимандрит Илий (Ноздрин). Фото священника Игоря Палкина

Сосны одинаковые — тихие и неподвижные. Я петляю по дорожкам, пока не набредаю на две сосны, скрестившиеся стволами. Они представляются мне идеальным примером любви к ближнему. С виду кажется: спили одну сосну, другой только лучше будет — больше солнца, больше места. Но это только с виду, ведь в земле они так срослись корнями, что у них давно уже одна кровеносная система. Если бы я была сосной, то любить своего соседа мне было бы легко и даже полезно: сосна не нагадит мне под дверью и не скажет строго: «Не благословляю». Но как только я начинаю представлять, что рядом со мной сосна-сосед или сосна-батюшка, сразу чувствую нелюбовь. И, задрав голову к вершинам, с этого кажущегося близким расстояния я спрашиваю уже не себя, а Бога: «Ну почему никто никого не любит?!»

Звонит келейник. Я возвращаюсь в Москву — старец остается в Переделкине, в Оптину не поедет.

***

Двенадцатый час ночи. Узкая скамейка в трапезной у закрытой двери. За дверью старец. Я сижу с краю, рядом беременная, за ней худая суетливая женщина. Беременная держится двумя руками за живот и вздыхает так глубоко, что кажется, будто вместе с ней вздыхает ее ребенок. Я поглядываю на соседок и думаю, что беременная вот-вот родит, а суетливая никогда не успокоится. У скамейки, подпирая стену плечом, стоит еще одна молодая женщина с каким-то убитым лицом.

— Уложи детей спать, — устало говорит она в телефонную трубку. — Я не приеду, буду ждать.

Открываю Евангелие от Иоанна и нахожу нужные слова: «Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь». И запутываюсь еще больше. Где тут ставить ударение? Речь о Боге, который есть любовь, или о любви, которая есть Бог?

Дверь открывается, и в коридор выходит худой согнутый старичок. Его седая борода свисает до пояса черной рясы. Он делает шаг к скамейке, женщины вскакивают, сложив ладони для благословения.

— Ты, что ль, меня ждешь? — старец обращается ко мне и смотрит внимательными старыми глазами. — Завтра утром приезжай.

Он медленно, еще больше согнувшись, идет к выходу.

— Батюшка! — бегут за ним женщины, а я остаюсь на месте.

Старец оборачивается.

— Напоите их чаем и спать уложите, — чуть слышно говорит он вышедшей следом за ним матушке. — Завтра, — обещает он женщинам. — Завтра…

— Батюшка совсем без сил, — объясняет келейник. — Еле языком ворочает.

***

— А беременная-то ночью родила! — встречает меня утром суетливая. — Роды были тяжелые, с ребеночком совсем плохо!

В трапезной длинная очередь. Ближе всех ко мне по-прежнему суетливая и молодой человек в черном пальто с кожаным портфелем. У стола с противоположной стороны на коленях стоит женщина и что-то шепчет, опустив голову. За ней виден только подол черной рясы и кончик седой бороды.

Матушка подводит меня к старцу и объявляет, что теперь он будет давать интервью и всем надо выйти за дверь. Люди прождали его всю ночь и утро. И вот, когда кончик его седой бороды уже так близок, появляется неожиданная преграда, то есть я.

alt

Для тысяч людей даже фотография старца — уже повод задуматься о вечном. Фото: Татьяна Плотникова.

— Дайте мне подойти… — просит меня женщина, которая вчера ночью ждала вместе со мной, лицо ее по-прежнему убито.

Я пропускаю ее и встаю сбоку, в стенную нишу. За этой женщиной идет вторая, за второй третья. Появляется мужчина в дорогом костюме в полоску и броских наручных часах. Все они опускаются перед старцем на колени. А я всех пропускаю.

— Они будут идти бесконечно, — выговаривает мне матушка. — Если хотите взять интервью, берите сейчас, старцу через час уезжать.

Она выталкивает меня вперед, но я еще глубже забиваюсь в свое укрытие. Я пропускаю людей не потому, что волнуюсь за них, просто мне кажется, этот инок с длинной бородой за всем наблюдает и не позволит мне прервать цепочку просителей.

Я точно не знаю, кто такой старец, но, по-моему, это человек, отказавшийся от своей воли, посвятивший себя Богу, беспрестанно молящийся и способный лучше других разделять помыслы и планы людей на добрые и злые. Он может разложить их пришедшему, как на ладони: вот, смотри, здесь добро, а здесь зло, и между ними черта.

Слышу обрывки шепотом произносимых фраз. Эти люди преодолели расстояние и потратили уйму времени лишь для того, чтобы спросить, мириться ли с сестрой, увольняться ли с работы, менять ли квартиру на другую, упоминать ли племянника в завещании… Вопросы, больше подходящие для визита к психологу или гадалке. Я еще раз убеждаюсь в том, что никто никого не любит. А старец? Любит ли он их? И за что ему их любить?

***

Наконец остаюсь в трапезной наедине с иноком. Сажусь на стул рядом с ним. Он, наверное по многолетней привычке, подставляет к моему лицу ухо, готовый принять тайную исповедь.

— А вы правда за всех приходящих переживаете? — громко говорю ему в ухо.

Старец выпрямляется, смотрит на меня, потом сгибается снова.

— Переживаю? — переспрашивает он тихо. — Естественно… Как же иначе? Совсем быть бесчувственным?

— Но вы ведь не можете помочь всем приходящим…

— Ну как помочь? — чуть громче говорит старец. — Материально? Не могу. А духовно могу. Наставить человека, чтобы он разобрался в своей ситуации. Может, человек считает себя несчастным, а у него никакой особой печали. На земле ведь нет абсолютного. Вот мы — хрис­тиане. В чем суть христианства? — старец делает паузу. — Ты понимаешь это?

— Я?

— Да. Ты понимаешь это?

— Наверное, по-своему понимаю, может быть, неправильно и не так, как понимаете вы…

— Ну, говори, как понимаешь.

— Я думаю, что суть христианства, — громко говорю я и оглядываюсь по сторонам, но на меня смотрят только иконы, никого в трапезной нет, — я думаю, что она такая же, как и суть других религий, — говорю я смелее. — Сделать людей добрее… Помочь им любить! — последние слова я зачем-то кричу ему в ухо.

Старец отстраняется от меня и молчит. Его худое тело заваливается на колени, кажется, что под рясой уже мощи. Седая борода струится по ногам вниз.

— Ну, это не главное, — наконец говорит он.

— Как не главное? — громко удивляюсь я. — А что главное?

alt

Инок Илий с келейником и духовной дочерью за беседой в резиденции патриарха в Переделкине. Фото: Татьяна Плотникова.

— В чем суть жизни — скажи? — спрашивает старец, но на этот раз я упорно молчу. — Суть жизни — приобрести вечность. Когда Бог создал человека, он был вечным. Христос… Для чего страдал Христос? Чтобы человеку дать возможность побеждать не только свои немощи, свои страсти, но и побеждать дьявола, который существует непременно. Признай, — говорит он, и я киваю головой, признавая. — Вот, скажи, например, может человек прожить десять минут без воздуха? — старец снова умолкает. Он делает много пауз, словно бережет слова, ведь его за дверью трапезной ждут десятки людей, и на всех слов может не хватить. — Крайняя есть нужда у нас в воздухе, да? Посади человека в камеру, пять минут — и человек умрет. Мы воздуха не признаем, потому что не видим его. И не щупаем. Но воздух — реальный. И ангелы с бесами реально существуют.

— Но как знать наверняка, что они есть? — спрашиваю я.

— Мы постоянно ощущаем бесов, столько зла они делают. Ведь в мире происходит борьба. Идет война, так? И каждый должен изучать противника и его силы. Иначе он легко будет побежден. А главный противник человека — это дьявол. Какая задача у дьявола? Человека отвратить от Бога.

— А почему Бог с дьяволом сам не разберется? Бог ведь сильнее слабого человека, и дьявола сильнее… — размышляю я. — Ну вот и разобрался бы с ним одним разом, и человеку бы искушений не было…

Старец смеется в нос, как робкая мышка.

— Он ведь не спрашивает у нас. Слишком мы мелкие букашки… — высвистывает он букву «ш». — Бог, который не только творец всей планеты и всего на ней живущего, а еще создавший человека и всю Вселенную… Подумай, насколько человек прекрасно устроен. Не нашим умом живет Бог… — продолжает шелестеть старец.

И на меня опускается древность. В век высоких технологий слова старца — архаика, слишком простая и примитивная. Но сказанные им здесь и так они кажутся самыми важными, древними и глубокими, как ядро Земли.

— Значит, Он нас не слышит? — шепотом спрашиваю я.

— Бог все слышит, — шепотом отвечает старец.

— Но… если мы такие мелкие букашки… — чуть прибавляю звук.

— Из любви к нам, букашкам, Он страдал, — громко говорит старец. — Кто еще мог из любви страдать, прибиваемый гвоздями?! И висеть несколько часов на кресте?! Вот какая любовь… — снова переходит он на шепот. — Кто бы еще мог?

— Вы могли бы? — шепчу ему в ухо.

— А ты могла бы? — не поднимает он головы.

— Я нет… — шуршу я еле слышно, вспоминая о соседе. — А вы?

— Кто? Я? Не знаю… Конечно, языком можно сказать, а в действительности знаешь как? Вот когда людей на казнь вели, самые крепкие — и то… — вздыхает он.

— Но все равно, скажите, — очень громко говорю, снова оглядываясь на иконы, — вместо того чтобы вот так за нас страдать, почему Бог просто не сделал нас достойными любви?

Старец усмехается.

— Он и делает нас достойными. Понимаешь? Но не все сразу делается, все постепенно. Плод растет, зерно созревает, так идет созидание. Созидание человека. Бог его создал разумным, свободным существом. Каждому дан выбор. И Бог не может сделать этот выбор за человека… — эти слова он наверняка произносил тысячу раз, но я и сейчас вижу, как они рвут его сердце.

— А почему люди так поверили в Него только после казни, вы не знаете? Так полюбили Его? Не верили не верили, а тут взяли и поверили. Почему? — пристаю я.

alt

Схиархимандрит Илий (Ноздрин). Фото священника Игоря Палкина

Монах устал. Он стар. Видно, как он дрожит под рясой. Я протягиваю к нему руку, чтобы поддержать.

— Он дал новую заповедь — любите друг друга. Потому и поверили, — старец вдруг поднимается и смотрит на меня ясными сильными глазами. Он больше не кажется мне сухим и немощным, я почти физически ощущаю в нем тот стержень любви, который делает его крепким, как сосновый ствол. — Это было новое в сравнении с прошлым, дохристианским миром. Новое в сравнении с Ветхим Заветом. Христос сказал: если тебя ударят, ты подставь другую щеку, если будут отнимать одежду, отдай.

Я живо представляю, как подставляю щеку соседу, и зрелище это для меня невыносимо. Вздыхаю.

— Но до христианства жили люди, которых тот же Бог сотворил, — замечаю я. — Так почему же они до Христа не могли любить друг друга? Почему не могли подставить вторую щеку и отдать рубашку? Почему им понадобились слово и смерть Христа? — меня так и подмывает добавить: «понадобилась заповедь, которая не работает».

— Тогда не было искупления. Христос заплатил, искупил грех проклятия и смерти, Он дал возможность каждому человеку покаяться, возвратиться к тому состоянию, в котором был создан, то есть к богопознанию. А прежде человек не мог, он находился под проклятием.

— А человек рождается добрым или злым?

— Прежде всего, в него заложена совесть и стремление познать смысл жизни. Сейчас каждый человек под промыслом Божиим. Бог нам дал все для жизни. Он дал нам то, что мы можем родиться, размножаться. Он дал нам возможность приобретать познание, дал нам воздух, дал нам плоды земные.

— Но человек все это разрушает и скоро окончательно разрушит…

— Если каждый человек будет жить так, как требуют наши государственные законы, и законы веры христианской, и законы совести, то нам хватит всего. Ведь с чего началась Россия? С веры. И жила, побеждала все невзгоды, татаро-монгольское иго, Смутное время, наполеоновское нашествие, две всемирные войны.

— А вы думаете, человек может жить и по государственным законам, и по законам совести, и по законам веры? Иногда это — сочетание несочетаемого…

— У каждого есть возможность так жить.

— Вы просто не видели, на что способен человек, живущий по всем этим законам… Человек, за грехи которого Христос заплатил… — я хочу продолжить и сказать старцу, что на земле идут войны, что люди убивают друг друга и, наконец, что заповедь «возлюби ближнего своего, как самого себя» не работает и никогда работать не будет. Но меня останавливает то, что он устал, и еще вдруг пришедшее воспоминание о сосновой роще в Оптиной пус­тыни. Вековые сосны, дым, уходящий в небо из печных труб скита, многовековое монастырское спокойствие — вот мир старца. И незачем уводить его в другой. Из любви к ближнему.

— А кто их заставляет убивать? — громко спрашивает вдруг старец, будто прочитавший мои мысли.

— Человека можно убить просто так… — усмехаюсь я.

— Вот террористы, — так же громко продолжает он, — в Беслане сколько детей… несколько сот детей погибли. Конечно, это — злой умысел человека.

— Так как же, если Бог его создал хорошим… И добрым… И совестливым… Да еще и любовью наделил…

— Он его наделил, но человек сам вправе выбирать между добром и злом. Потому что, если это право у человека отнять, он перестанет быть человеком. Если отнять у него волю, он будет как кукла: куда его повернул, туда и пошел. А полноценен человек потому, что ему дана воля. Для испытания. В раю еще была дана. Если он исполнит заповеди Божии, он остается тем, кем его Бог создал. А человек не исполнил — он нарушил и был изгнан из рая. И сейчас продолжает нарушать.

— А почему? Ну, вот вы не нарушили, другой не нарушил. А он нарушил. Почему? У нас в стране так много злости: то Кущевка, то еще что-то. Но ведь и этих людей Бог создал. Так почему же они, созданные Богом, спокойно убивают?

alt

Отец Илий — братский духовник Оптиной пустыни, под его духовным руководством протекает жизнь всей обители. Но большая часть времени у него уходит на общение с посетителями из числа мирян и даже атеистов. Фото: Татьяна Плотникова.

— Они думают, что цель оправдывает средства. Они убивают, считая, что делают добро — добиваются своей цели. Понимаешь? Вот скажи, почему коммунисты убивали? Они хотели построить светлое будущее, они не видели в человеке Божие творение, наделенное свободной волей. Поэтому всех инакомыслящих — на мушку или на Соловки. Даже детей. Даже тех, кто уже и сам умирал. Настоятель Троице-Сергиевой лавры — он уже при смерти был, они потащили его в Бутово и убили! — Старец легонько подпрыгивает на месте. И тут я понимаю, что события тех лет для него важнее и острее, чем то, что происходит сегодня. Потому что они случились до того, как в его жизнь вошла сосновая роща, и я действительно не должна уводить его в настоящее.

Что я знаю о старце? Что он родился в 1932 году в деревне Становой Колодезь. Что звали его Алеша Ноздрин. Его семью выслали на хутор за то, что не пожелала вступать в колхоз. А когда Ноздрины вернулись в деревню, дед, староста Покровской церкви, выковал себе железные сапоги и ходил в них в знак протеста против коллективизации. Мальчишки-ровесники дразнились, когда, зажав под мышкой ботинки, будущий инок босиком бежал к церкви. У храма Лешка надевал свои ботинки и шел молиться. Знаю, что он попрошайничал. Знаю, что не любит об этом рассказывать. Говорят, в 43-м он повлиял на исход Курской битвы: немцы проезжали мимо него на мотоцикле по деревенской дороге и обронили планшет с картой укрепрайона на Курской дуге, мальчик карту поднял и передал взрослым, а те по цепочке — Рокоссовскому. Но этого мне старец точно не расскажет. А я и спрашивать не буду.

— Так что делать с этими людьми — коммунистами, террористами? — продолжаю я проверять старца на любовь. — Убивать, потому что они никогда не исправятся?

— Смертная казнь запрещена, — говорит старец.

— А как надо? Как правильно?

— Как правосудие признает государственное, вот как.

— Но вы за смертную казнь или против?

Старец вздыхает:

— Ой… я должен подумать, сразу сказать не могу…

Я молчу в надежде, что он подумает прямо сейчас, но и он молчит.

— Вот так, — разводит он руками.

Я еще какое-то время жду. Нет, прямо сейчас не скажет, а вот уйти в себя может.

— Скажите, а старец — это кто? — спрашиваю я громко.

— Старец… старец… Что такое христианство? Идеал. Каждый человек должен достигнуть своего возраста духовного… Живя молитвой, идеалом христианства, человек достигает высокого качества духовной жизни. Вот таких в народе называют старцами.

— А вы старец?

— Я старик. Какой я старец?

— Но так вас в народе называют.

— Ну… что назвать? Назвать легко…

— Люди к вам приходят как к старцу.

— Ну так что ж?

— А еще вас называют чуть ли не единственным старцем в России…

— Я не знаю, я старик только, — тихо говорит инок.

— Так что бы вы сказали о тех, кто устраивает теракты?

— Фанатизм! Все тот же фанатизм! — снова выпрямляется он. — Разве это не фанатизм, когда миллионы людей из-за человека погибли, а ему поставили пьедестал, памятник ему на площади красуется! — старец снова уходит от настоящего в сторону коммунистического прошлого. — Сколько он душ загубил?! Сколько душ отвратил от Бога?! А его терпят, держатся фанатики за него, — частит он, как молитву, но не монотонно, а горячо. — Выбросить его надо. Выбросить! — задыхается старец, а у меня округляются глаза. — Потому что проклятие оттуда. Проклятие на Россию — оттуда оно!

— Вы думаете? — холодно спрашиваю я, не принимая того, что старец мне хочет сказать, отказываясь верить, что и у него есть свой «сосед», которого он ненавидит. — Вы всерьез полагаете, что теракты в нашей стране совершаются оттого, что Ленин лежит в мавзолее?

— Конечно! — говорит он так нетерпеливо, будто ему хочется стукнуть меня по лбу.

— Да ну, не будет же Бог из-за этого всю страну проклинать, — смеюсь я. — Мы же все разные… Да и Он нас любит.

— Бог дал человеку свободу. Если плохо себя человек повел, то наказание человеку должно быть. Грех — это не только уголовное преступление. Плохо подумать — тоже грех. Мысли грязные принял — уже есть грех. Понимаешь?

— Но мы не властны над своими мыслями. Они… сами лезут.

— Как мухи, — строго шутит старец. — Вот почему надо молиться. Молитва укрепляет в добре, и человек тогда разумно мыслит и действует. Во благо и себе, и другим.

— И все же, если бы к вам пришел террорист, что бы вы ему сказали?

— Люди каются, даже убийцы. И они исправляются. Дается им наказание — епитимья.

— Неужели епитимья искупит такое?

— Ну, может быть, не каждый из них исправится, но хоть кто-то… — отвечает он, и я начинаю понимать некоторые различия между человеческой справедливостью и Божией. Для человека убийство — преступление, за которое надо отомстить, потому что убитого не вернешь. Для Бога убийство — это проявление болезни, которую надо вылечить, потому что даже у террориста есть душа, которая хочет спасения. А убитый — он совсем не убитый. У него тоже есть душа, и она уже спасена или погублена, но не в результате его физической гибели, а в силу его веры или безверия.

— Вы устали, — говорю я, и старец, не выпрямляясь, просто поднимает на меня взгляд. — Тяжело быть старцем?

— Ну… старцем… Ну как тяжело? Всем тяжело. А кому не тяжело? Вот наше правительство — его сейчас все ругают, а ведь они… по двенадцать часов в день работают.

— Вы так снисходительно относитесь к властям, а ведь там очень много коррупционеров, да и просто людей, которые не ценят свой народ. А батюшки? Как верить священнику, если он нетерпим, а иногда живет во много раз лучше, чем его прихожане. Как его любить, если гонит тебя от ворот за то, что ты не в платке.

alt

Детский приют «Рождественский» в поселке Нижние Прыски. Благословение старца Илия стало для него не только духовной опорой, но и главной «инвестицией»: узнав, кто является духовным попечителем заведения, спонсоры помогают не раздумывая. Фото: Татьяна Плотникова.

— А вот так и верить, так и любить. Ты знаешь, как живут в селах батюшки? Ты бы посмотрела. Ты говоришь, трудно… А им по сто человек в день надо исповедовать. Ну а если есть возможность жить хорошо, то и живут хорошо. Ну так и что ж…

— Сегодня утром вы о чем молились?

— Что сказано в молитвослове, так и молился. Чтобы был в стране мир, благоденствие, чтобы не было смуты, чтоб войны не было.

— И Он вас услышал?

— Ну а как же?!

В трапезную входит женщина. Она несет большую банку с чаем.

— Батюшка, тут вам чай передали, — говорит она.

— Отдай тем, кто пить будет, — отвечает старец.

— И сыр адыгейский принесли.

— Отдай тем, кто есть будет.

Я не понимаю этого старца. За время нашего разговора он, раз тридцать произнеся слово «любовь», так и не дал мне ответа, а, напротив, лишь уводил меня от него. Я смотрю на инока внимательно. Он копошится в стопках книг на столе, ищет для меня святоотеческую литературу. Потом вдруг выпрямляется и спохватывается: «Замерзли! Замерзли стоять! Всех веди, всех! Чаю, скорее, чаю им наливай! Веди, веди, скорее!»

В голосе его любовь, это очевидно. Любовь к тем людям, которые сейчас опять начнут донимать его своими совсем не духовными вопросами. Я снова забиваюсь в нишу. В трапезную тянется длинная очередь, все стараются занять место поближе к старцу. Усмехаюсь, снова увидев суетливую.

— Так беременной плохо, то есть ребеночку ее… — как бы оправдываясь, говорит она мне. — Вот решила про нее спросить.

Она бросается на колени перед старцем и продолжает суетиться. Она наверняка будет приходить к нему по любому поводу только лишь потому, что этот человек ее любит. А она, пришедшая из мира, в котором люди приняли заповедь Христа о любви, но не исполнили ее, всего лишь хочет прикоснуться к этой любви, унести капельку ее с собой, а когда та иссякнет, прийти снова. Вот и ответ.

Суетливая поднимается с колен, ее лицо светится. Глядя на ее счастливое лицо, я чувствую легкий укол совести. Да почему я решила, что она любви старца недостойна?! Почему я вообще взялась делить людей на тех, кто заслуживает любви, и на тех, кого любить не следует?

Я снова наклоняюсь к старцу и тихо, на ухо, задаю свой главный вопрос:

— Да почему же вы такой добрый? Почему вы их любите?

— У кого совесть есть, тот и добрый, тот и любит… — шепотом дает он свой главный ответ.

Возвращаясь из Переделкина, пытаюсь осмыслить эти слова и поражаюсь тому, насколько тяжело современному человеческому сознанию даются простые вещи. Ум постоянно сопротивляется, отвлекается. Я проезжаю еще одну сосновую рощу, но она вдалеке, и рассмотреть каждую сосну я не могу. Вспоминаю оптинские сосны, виденные вблизи, когда различимы и кривой ствол, и редкая крона, и сломанная ветка — все сосновые немощи и недостатки. Рощу издали мне полюбить гораздо легче, думаю я, и снова ощущаю укол совести.

А может, правду сказал старец — совесть нам дана как инструмент любви? И учиться любви вообще не надо, она лишь побочный продукт чистоты? Будет мой сосед чист перед Богом — и не станет он ставить хлам под мою дверь. А я это увижу, во мне тоже проснется совесть, и я перестану проходить мимо него не здороваясь. И если так, то в утверждении «Бог есть любовь» ударение падает все же на первое слово. Все-таки речь не о какой-то непонятной любви, которая есть какой-то непонятный бог. Речь о Боге, которого можно полюбить, а через Него и соседа, и нетерпимого батюшку, и Путина с Медведевым, и даже раскаявшегося террориста. Ну или хотя бы одного лишь соседа, который хлам не выбрасывает. Соседа, кажется, можно попробовать. Если не полюбить, то хотя бы не ненавидеть.

Марина Ахмедова

 

Posted: 20/05/2011 - 2 comment(s) [ Comment ] - 2 trackback(s) [ Trackback ]
Category: Личности


altВ полутемной избе, освещаемой мигающим огнем лучины, за столом сидели сродники Марьи Журавлевой. Муж ее был забран еще на Успенье в солдаты и служил на далеком и опасном Кавказе, где участвовал в усмирении бунтующего Дагестана и Чечни. Сама Марья, взятая в село Утевки из богатой крестьянской семьи, лежала на чистой хрустящей соломе, постланной на полу в хорошо протопленной баньке, и маялась третьими родами. Банька освещалась тремя маслеными коптилками, а роды принимала повивальная бабка Авдотьюшка, да еще тут была замужняя золовка Дашка, которая грела воду и раскладывала на лавке чистые тряпки и пеленки. Хотя роды были и третьи, но подвигались туго, и бабка уже применяла и мыльце, и выманивала ребеночка на сахарок, и даже послала девку к батюшке Василию открыть в храме Царские Врата и сотворить молебен с водосвятием преподобной Мелании Римляныне, которая благопоспешествует в родах. То ли мыльце, то ли отверзание Царских Врат, но что-то помогло, и банька вскоре огласилась пронзительным криком младенца. Но вслед за этим криком раздался отчаянный вопль Авдотьюшки. Золовка схватила коптилку, поднесла ее ближе к новорожденному и тоже завизжала. Ребенок родился без рук и без ног.

Двери избы распахнулись, и вбежала запыхавшаяся Дашка. Сродники, сидевшие за столом, все повернулись к ней с вопросом:

— Ну, что там?

Дашка всплеснула руками и заголосила. Все всполошились.

— Что, Манька померла?!

— Да нет же.

— Ну не вой ты, дура, говори толком, наконец!

— Ребенок народился урод!

— Как так урод?

— А так, ручек нет, ножек нет, одно тулово да голова. Все гладко. Вроде как яйцо.

Все вскочили из-за стола и бросились в баньку смотреть. В избу из церкви пришел отец дьякон за получением требных денег. Узнав такое дело, он раскрыл от удивления рот и стоял так минуты две, крестясь на образа. А потом сам побежал к баньке, подобрав края рясы.

— Пропустите отца дьякона, пропустите, — расталкивая локтями сродников кричала Дашка. Дьякон завернул полу рясы, достал черепаховый очешник, степенно одел очки и тщательно оглядел ребенка.

— М-да, — произнес он, — комиссия. Действительно, конечности отсутствуют, даже культяпок нет. Срамной уд в наличии и мужеского пола. Значит, это мальчик. Эфедрой — сиречь задний проход — имеется. Вона, и орет-то во всю мочь, пузцо надувает, губами плямкает, значит к трапезе приступать желает.

— Отец дьякон, как же это могло случиться? И девка наша Манька здоровая и крепкая как репка. Да и мужик ейный был как жеребец, а дите получилось бракованное? — в недоумении спрашивали Манькины сродники.

— М-да, православные, вопрос этот сложный. Здесь только докторская наука в состоянии на него ответить. Но что касается моего мнения, то я, как церковнослужитель, могу сказать, что здесь сам сатана поработал. Без него, проклятика, здесь дело не обошлось. Видно, Господь усмотрел в этом младенце великого человека. Может, он назначен Господом быть генералом, а может быть, даже архиереем. А дьявол по злому умыслу взял, да ручки и ножки-то отнял у младенца. Вот тебе и архиерей. Впрочем, может быть, я ошибаюсь, так простите меня Христа ради. А от требных денег мы отказываемся и в таких скорбных обстоятельствах не берем.

Родительницу с ребенком из баньки привезли в избу и поместили в углу, отгородив его ситцевой занавеской. Сродники толпились около кровати и подавали советы:

— Ты, Манька, тово, титьку ему не давай, — говорил дядя Яким,— он денька два покричит, похрундучит, да и окочурится. И тебя развяжет, да и сам в Царствии Небесном будет тебя благодарить. Нет ему места в энтой жизни, такому калечке. Ты вот сама раскинь умом-то: ведь он вечный захребетник, ни рук, ни ног. Один только рот для еды, да брюхо. Куда он сгодится такой, разве что цыганам отдать, чтобы на ярмарках за деньги показывали.

Но все же через восемь дней младенца принесли в церковь.

— Крещается раб Божий Григорий. Во имя Отца. Аминь. И Сына. Аминь. И Святаго Духа. Аминь.

— Эк, какой он гладкий, — ворчал батюшка Василий, — не за что ухватиться. Едва не утопил в купели.

Дядя Яким был восприемником. Принимая окрещенного Гришу в сухие пеленки, он ворчал:

— И что это за робенок такой, один только рот.

Батюшка Василий, укоризненно посмотрев на восприемника, сказал:

— Мы, Якимушка, еще не знаем, какой Божий промысел об этом ребенке. А что касается рта, то этим ртом он может сотворить еще большие дела. Ведь рот служит не только для вкушения ястий, но сказано в Писании: «В начале было Слово». Погоди, погоди, еще не ты, а он тебя будет кормить. У моей матушки об этом ребенке был интересный промыслительный сон.

— Хотя и сон, но ты, батюшка Василий, ты это не тово, не тово толкуешь. Ну как такой калекша будет мне, здоровому мужичище, пропитание предоставлять? Нет, не может быть такой возможности.

— Что человеку невозможно, то Богу возможно, — сказал отец Василий, приступая к ребенку со святым миром.

А спустя чуть больше ста лет, в 1963 году, в Югославии, сербский историк живописи Здравко Кайманович, проводя учет памятников культуры Сербской Православной Церкви, в селе Пурачин, около Тузлы, обнаружил икону, на оборотной стороне которой имелась надпись по-русски: «Сия икона писана в Самарской губернии, Бузулукского уезда, Утевской волости, того же села, зубами крестьянином Григорием Журавлевым, безруким и безногим, 1885 года, 2 июля».

Государственный архив СССР дал подтверждение.

 

Posted: 20/05/2011 - 0 comment(s) [ Comment ] - 0 trackback(s) [ Trackback ]
Category: Личности

24 ноября Украинской Православной Церковью (МП) в лике местночтимых святых Киевской епархии канонизирована основательница Свято-Покровского женского монастыря города Киева, подвижница благочестия инокиня Анастасия.

«Придите ко мне все труждающиеся и обремененные и Аз упокою Вы» (Мф. 11, 28)

Инокиня АлександраУ всех на слуху подвиг св.прпмц. великой княгини Елизаветы Федоровны. Гораздо менее известна история жизни другой представительницы Императорской фамилии — Великой княгини Александры Петровны, урожденной Ольденбургской, в иночестве — Анастасии, тети последнего русского царя. Судьбы обеих княгинь во многом схожи: обе удалились от мира после потери супругов, обе основали и возглавили обители милосердия. Но были и различия, и в чем-то судьба Александры Петровны даже трагичнее. Предлагаем вашему вниманию очерк об этой удивительной женщине.

Дочь просвещенного благотворителя

Александра Петровна (1838–1900), старшая дочь принца Ольденбургского и принцессы Терезы, воспринялa от отца, «Просвещенного благотворителя», как было написано на его памятнике, идеалы христианского служения людям, ставшие и ее жизненным кредо. Она родилась в Санкт-Петербурге, получила прекрасное воспитание и образование. Особенно увлекалась принцесса литературой, музыкой и рисованием. От матери Александра унаследовала талант живописца. По воспоминаниям ее внука, князя Романа Петровича, «она чудесно рисовала, и ее картины были развешаны в рамах в имении Знаменка». Детские годы Александры прошли во дворце родителей, расположенном в одном из красивейших мест Петербурга между Мраморным дворцом и Летним садом (Дворцовая наб., 2), где семья жила в зимнее время. Ранее здание дворца, построенное в конце XVIII века по проекту неизвестного архитектора, принадлежало известному деятелю эпохи Екатерины II И.И. Бецкому и в историю архитектуры Петербурга вошло как «Дом Бецкого». Современники отмечали, что «дом был красою столицы по своей изящной, простой и легкой архитектуре».

Принцесса Александра опекала младших братьев и сестер. На небольшой акварели Эдуарда Гау «Дети принца Петра Ольденбургского», написанной в 1852 г., они изображены сидящими в лодке, управляют которой братья Николай, Александр, Георгий и Константин. Александра бережно держит на руках самую младшую сестру Терезу. Седьмая, Екатерина, расположилась у ног старшей сестры.

На этом портрете Александре было 14 лет. Ее милое и кроткое лицо очаровывает и пленяет невинностью, чистотой и девичьей прелестью. Задумчивый, немного настороженный взгляд широко открытых глаз, серьёзное, пожалуй, даже слишком серьёзное выражение лица, весь её облик — всё выдает натуру девушки романтической, но с сильным характером, незаурядной, способной отстаивать свои идеалы. В этом возрасте молодые девушки из высшего общества начинают выезжать в свет, для них открывается новая жизнь, связанная с необходимостью посещать балы, приемы, рауты. Особенно волнующими, запоминающимися и кажущимися значительными становятся первые выходы. В сохранившейся краткой записке юной Александры самым важным для нее казалось то, с кем из троюродных братьев она сидела рядом на семейном обеде в Аничковом дворце. И это неудивительно, так как ее кузены вполне могли стать для нее потенциальными женихами. «В декабре 1853 года в первый раз обедала во дворце. Я сидела между Котею и Софии. А возле Софии сидел Низ (вел.кн. Николай Николаевич, сын Николая I. — Авт.) А второй раз обедали во второй день Пасхи. Тогда я сидела между Низею и Мишелем…». Как и все девушки, она мечтала о своем принце, о высокой и чистой любви, любви на всю жизнь. Таким человеком ей показался вел.кн. Николай Николаевич (1831-1891), Низи, как звали его в семье, третий сын Николая I. Он учился в Первом кадетском корпусе, затем служил в лейб-гвардии Конном полку. Последовательно командовал бригадой, затем дивизией Гвардейской кавалерии, был генералом-инспектором по инженерной части. С 1855 г. он — член Государственного Совета. Высокого роста, внешне очень привлекательный и импозантный, Николай Николаевич без особого труда смог очаровать юную принцессу. Поэтому, когда на одном из приемов он признался ей в любви и предложил руку и сердце, то она ответила согласием. Событие это имеет необычное подтверждение. На одной из многочисленных акварелей Э. Гау (Отдел рисунка Государственного Эрмитажа. — Авт.) с изображениями изысканных интерьеров Аничкова дворца есть собственноручная надпись Николая Николаевича: «Красная гостиная, где я сделал предложение в 1855 году 13 ноября — Хотите сделать мое счастие». И на другой акварели: «Уборная императрицы-матушки, где она нас благословила в ноябре 1855 г.».

Как образумить великого князя

Инокиня АлександраИсходя из законов России, принцессе Александре, которая была лютеранского вероисповедания, предстояло при выходе замуж за сына русского царя перейти в православие. Эта сложная религиозная церемония происходила в церкви Зимнего дворца. Как отметил один из присутствовавших, «особенно удивительным было послушание принцессы при выполнении обрядов: она громким голосом произносила молитвы, много раз ложилась на пол и должна была целовать руки многочисленным священнослужителям». Упоминание об этом событии есть также в дневнике А.Ф. Тютчевой, фрейлины императрицы Александры Федоровны: «Сегодня (26 декабря 1855) молодая принцесса Ольденбургская перешла в православие, она, по-видимому, понимала значение этого акта, который совершала, и казалась глубоко сосредоточенной. Она была одета в белое атласное платье и очень просто причесана. Выглядела она некрасивой: волнение дурно отражается на ее цвете лица, а это единственное, что в ней хорошо. Черты лица у ней грубоваты и очень неправильны, но выражение чистоты, искренности и мягкости привлекает к ней симпатии».

Прием по случаю обручения состоялся в одном из красивейших залов Зимнего дворца — Мавританском. Александра Петровна была одета в роскошное синее бархатное платье, украшенное бриллиантами, которое ей подарила мать-императрица, на голове — диадема с четырьмя крупными изумрудами — подарок царя.

Свадьбу праздновали в июне 1856 г. со всеми полагавшимися членам царской семьи атрибутами и почестями. Александр II даже прервал свое путешествие по Европе, чтобы присутствовать на свадьбе брата. Принцесса Александра Петровна получила после замужества титул великой княгини, что ставило ее на ранг выше ее братьев и сестер.

'Молодая супружеская пара поселилась сначала в Зимнем дворце, в комнатах, окна которых выходили с одной стороны на Неву, а с другой — на Дворцовую площадь и Адмиралтейство. Все помещения были заново отделаны и выглядели очень нарядно и элегантно. Брак Александры Петровны и Николая Николаевича во всех отношениях устраивал обе семьи. Ольденбургские считали честью породниться с новым поколением Романовых, а для Александра II — это был шанс остепенить своего брата, известного легкомысленными любовными связями. По этому поводу та же Тютчева писала: «Государь и государыня в восторге от этой свадьбы,…так как принцесса Александра, кроткое симпатичное существо, должна оказать хорошее влияние на князя. Надо надеяться, что в своем почетном положении мужа великий князь образумится. Это ему совершенно необходимо, так как он провел свою жизнь в далеко не блещущем умственными интересами обществе фрейлин своей матери».

На хорошем счету у Бога

Вначале супружеская жизнь молодой четы складывалась удачно. Для них был выстроен великолепный дворец по проекту архитектора А.И. Штакеншнейдера, получивший название Николаевского, на Благовещенской площади (еще недавно — Дворец труда на пл. Труда).

Николай Николаевич с супругой владели также Летним дворцом в Знаменке, недалеко от Петергофа, где семья жила с ранней весны до поздней осени. Александра Петровна была хлебосольной и гостеприимной хозяйкой. В городском и загородном дворцах часто устраивались праздники, на которых собирались обычно почти все Романовы. Однако, несмотря на благополучное начало семейной жизни, этому браку не суждено было стать счастливым. Блестящая придворная жизнь не привлекала Александру Петровну, она старалась избегать шумного общества и присутствовала на балах и приемах только в случае необходимости, чтобы не нарушать придворный этикет, одевалась очень скромно, чем часто вызывала недовольство супруга. Он порой даже завидовал своему двоюродному брату вел.кн. Константину Михайловичу, жена которого Александра Иосифовна любила блистать в обществе красотой и изысканными нарядами.

Инокиня АлександраАлександра Петровна, воспитанная в семье родителей в истинно христианском духе, исповедовала совсем другие идеалы, непонятные и кажущиеся странными придворному обществу. Князю Д.А. Оболенскому, человеку умному и наблюдательному, доводилось неоднократно общаться и с Николаем Николаевичем, и с Александрой Петровной. Его оценка супругов относится к 1876 году — перед вступлением России в войну с турками: «Несколько корпусов мобилизуются. Великий князь Николай Николаевич назначен главнокомандующим: на этого великого князя, не знаю почему, я возлагаю великие надежды. Он, говорят, хороший кавалерийский генерал, и его солдаты любят. Ума он большого не имеет, но прост, без претензий, и хотя слаб по женской части и этим много себе повредил, но смотрится молодцом. О стратегических его способностях, разумеется, судить нельзя, но ежели Богу угодно будет благословить наше дело, то он даст способности и не имеющему оных, и ежели сам великий князь не заслужил милостей от Бога, то зато жена его — великая княгиня Александра Петровна — уже, несомненно, на хорошем счету у Него… Эта женщина — необыкновенное явление. Здесь над нею в высшем обществе смеются, и она подает к этому повод, ибо относится ко всем светским и придворным приличиям с открытым презрением. Она является среди двора какою-то юродивою или блаженною. И она действительно такова, и это в ней неподдельно. При этом она не просто юродивая, а русская юродивая, со всеми инстинктами, вкусами и симпатиями самой простой русской женщины. Но сколько она делает добра и как она это делает — про то знают только ею облагодетельствованные. Все это представляется мне столь необыкновенным, что я готов думать, что в этом чудачестве есть что-то предзнаменательное».

Николай Николаевич с успехом продвигался по службе. В 1859 г. он был назначен командиром Гвардейского корпуса, в 1864 — 1880 гг. — командующим Гвардией и одновременно генерал-инспектором кавалерии. Во время русско-турецкой войны 1877—1878 гг. великого князя царь назначил главнокомандующим Действующей дунайской армией. За взятие Плевны и пленение армии Османа-паши и самого предводителя турецкой армии он получил высший чин русской армии — генерал-фельдмаршала и был награжден орденом св. Георгия 1-ой степени. Был ли он выдающимся военачальником? У военных историков по этому вопросу нет единодушного мнения.

Александра Петровна активно участвовала в общественной жизни представительниц своего круга. Еще до замужества в 1854 г. она стала действительным и почетным членом Имп. Женского патриотического общества, а также попечительницей 1-й Василеостровской частной школы на углу Малого проспекта и 3-й линии. При финансовой поддержке супруга уже в первые годы семейной жизни Александра Петровна открыла медицинский пункт в деревне Знаменке для окрестных крестьян, где сама вела прием, выдавала бесплатно лекарства, делала перевязки и даже посещала больных на дому. Она считала: «Долг совести повелевает все отдать, что имею, к осуществлению моего идеала. Я с детства была близка к больным, их любила. Видела пример моих незабвенных родителей…»

В 1858 году Александра Петровна при поддержке супруга основала в галерной гавани Васильевского острова Покровскую Общину сестер милосердия и стала ее попечительницей. Община ставила своей целью подготовку опытных сестер милосердия и воспитание бедных и беспризорных детей. В отделение сестер милосердия принимались вдовы и девицы православного вероисповедания всех сословий в возрасте от 17 до 40 лет. По окончании обучения сестры приносили присягу, в которой клялись служить с искренним милосердием, смирением, самоотвержением и любовью к ближнему. Медицинский персонал Общины всегда был готов к отправке на театр военных действий в случае войны и к оказанию необходимой помощи населению в периоды социальных или стихийных бедствий. При Общине открыли детский приют на 65 детей, отделение сестер милосердия, построили больницу, открытую 1 ноября 1859 г. С 1860 г. бесплатно принимались приходящие местные жители, они также обеспечивались бесплатными лекарствами.

Благотворительную деятельность дочери одобрял отец П.Г. Ольденбургский. В письме от 12 июля 1856 года из Вильдбада (Германия), где он находился на лечении, принц писал: «Как я рад, что вы делаете добро вашим крестьянам. Пожалуйста, устрой для них училище. Бог тебя за это вознаградит…». Во время русско-турецкой войны 1877–1878 г.г. Александра Петровна на собственные средства организовала санитарный отряд, а «во дворце ее супруга, Главнокомандующего южною армией, открыты залы всем желающим бесплатно работать для оказания помощи раненым; в залы эти ежедневно собирается большое число представителей высшего общества. По праздникам в залах этих работает много девушек из магазинов и швейных мастерских».

Великая княгиня по 1881 год состояла председательницей Совета детских приютов ведомства учреждений императрицы Марии. Благодаря ее заботам был составлен капитал, достигший в 90-е годы 2 млн. рублей. На эти деньги содержались 23 больших приютов: 21 в Петербурге, один в Царском селе и один в Петергофе. В них призревались до 5 тысяч сирот.

На пути к живому монашеству

 

Инокиня Александра
Великая княгиня Александра Петровна,
в иночестве Анастасия у постели больной

Супружеская жизнь Николая Николаевича и Александры Петровны после рождения второго сына Петра в 1864 г. (первый сын Николай родился в 1856 г.) разладилась. Великий князь увлекся танцовщицей Е.?Г. Числовой, от которой он имел четверых детей. Эта связь оказалась настолько серьезной, что продолжалась вплоть до смерти Числовой в 1889 году.

Разлад в семье и тяжелая болезнь побудили Александру Петровну уехать из Петербурга. Болезнь одолела ее после несчастного случая, когда во время поездки в карете лошади понесли и опрокинули экипаж. Она была сильно травмирована, что сказалось впоследствии на ее здоровье — ей отказали ноги. Врачи рекомендовали лечиться на юге. В 1879 году великая княгиня покинула Петербург, как оказалось, навсегда. По дороге она остановилась в Киеве, где проживала в Императорском Путевом дворце. Почти полтора года — с ноября 1880 г. до июля 1881 г. — Александра Петровна провела за границей, пытаясь восстановить здоровье. Некоторое время она жила в Неаполе и на острове Корфу. Остров Корфу с его уникальным климатом оказал благотворное влияние, но болезнь окончательно не отступала.

В июне 1881 года Александра Петровна на пароходе в сопровождении контр-адмирала Головачева сделала остановку у берега вблизи Афонского монастыря. Посетить Святую гору Александра Петровна не могла, так как посещение этого мужского монастыря женщинам запрещено. Но ее навещали на пароходе афонские старцы, в беседе с которыми она находила утешение и укрепление своих духовных сил. Братия Русского Ильинского скита на Святой горе при посредничестве и участии архимандрита Макария, игумена Пантелеимонова монастыря, обратились к Александре Петровне с просьбой положить первый камень в основание соборного храма, который планировали построить на месте старого, пострадавшего от землетрясения. «Великая княгиня милостиво согласилась на это, и 22 июня прислала камень с приличной надписью, поручив сопровождавшему ее контр-адмиралу Головачеву положить оный от ее имени в основание собора. Таким образом, при помощи Божией, совершилась закладка собора. Собор буде двухпрестольный: главный престол — во имя пророка Ильи, придельный — во имя святой мученицы царицы Александры. Оставляя берег Афонской горы, Ее Императорское Высочество пожелала видеть скит. Пароход против него остановился. Настоятель с братиею поспешили на пароход, взяв с собой главнейшую святыню скита — чудотворную икону Божией Матери „Млекопитательницы“ и святые мощи — стопу святого апостола Андрея Первозванного. Ее Высочество с благоговением приложилась к святыне и за сим оставила берег Афона, напутствуемая горячими молитвами и благожеланиями русских обитателей Святой горы».

После возвращения из заграницы для Александры Петровны был арендован отдельный дом в аристократическом районе Киева Липках. Несмотря на все усилия врачей и ее собственные, она так и не смогла передвигаться самостоятельно. Оставшись одна на один со своей болезнью, проводя жизнь в одиночестве, прикованная к инвалидной коляске, Александра Петровна находила утешение в молитвах и чтении Псалтири, которую она называла «источником вечного радования». После долгих размышлений она приняла решение навсегда остаться в Киеве, что означило разрыв супружеских отношений. Это был смелый шаг, но как могла она смириться с изменой и неприкрытым двоеженством мужа, поправшего и ее чувства, и свою веру, глубоко ранившего ее душу! Нравственные страдания Александры Петровны еще более усугубили ее физическую болезнь.

Приняв решение, она окончательно поселилась в Киеве, навсегда распростившись со столицей. Здесь Александра Петровна полностью посвятила себя служению Богу и людям. Она приступила к осуществлению захватившей ее идеи — идеи «живого монашества».

В XIX веке в церковных кругах в связи с развитием народнических идеалов возникла идея «живого монашества», которая предполагала не только строжайшее следование иноческим уставам св. Саввы Освященного и Феодора Студита, но и практическое служение страждущему человечеству. Идея живого монашества нашла отклик как у представителей духовенства, иночества, церковной интеллигенции, так и у верующих, принявших решение пострига, чему имеется немало примеров. Представительница Варшавского высшего общества графиня Ефимовская основала Леснинский Богородицкий монастырь Варшавской губернии с учебными заведениями и больницей для оказания бесплатной медицинской помощи окрестным крестьянам. В Эстонии прославилась своей обширной деятельностью Вировская женская обитель Холмского края, а также Пюхтицкий Успенский женский монастырь со школой, больницей, народной библиотекой. Большую благотворительную работу проводили монастыри, осуществляя миссию милосердия и просвещения. Среди них Переяславский Феодоровский женский монастырь Владимирской епархии, Печенгский мужской монастырь Архангельской губернии, другие монастыри, в том числе Свято-Троице-Сергиева лавра, Киево-Печерская лавра, а также Свято-Троицкая Сергиева Приморская мужская пустынь близ Санкт-Петербурга.

Александра Петровна стала поборницей живого монашества. Она хотела, чтобы «наши монастыри, сохраняя строгие отеческие правила и заповеди, непременно были рассадниками просвещения и благотворения во всех видах… Живое монашество — вот знамя, которое столь дорого моему сердцу,- утверждала она в одном из своих писем. — Никакие монашеские обеты и правила не мешают любить ближнего, как самого себя, служить болящим, питать неимущих».

В живописном уголке Киева — Лукьяновке, на высоком склоне Вознесенской горы Александра Петровна купила у купца Диковского большую усадьбу площадью в шесть десятин, заплатив за этот земельный участок из личных средств 50 000 рублей. Здесь она основала Свято-Покровский женский монастырь (1889). В основе монастырского Устава лежало сочетание монашеского подвига с уходом за больными. За пять месяцев на территории монастыря была сооружена Покровская церковь, а за короткий срок здесь вырос целый городок. Все создавалось под личным наблюдением великой княгини. Она сама составляла планы новых построек, счета по строительству и содержанию всех учреждений монастыря, а их было немало: больница с терапевтическим и хирургическим отделениями, аптека с бесплатной выдачей лекарств, приют для слепых и неизлечимых больных, лечебница для приходящих — самая большая на юго-западном крае, училище для девочек-сирот, приют для хронических больных женщин, бараки для инфекционных больных, морг, прачечные, столовые и кухни.

Инокиня АлександраСодержать такое большое хозяйство в финансовом отношении было сложно. Александра Петровна продавала свои великокняжеские драгоценности и вкладывала вырученные деньги в строительство и оборудование больниц. Она хотела продать и самый дорогой ей предмет — подарок Александра II к ее свадьбе — большой изумруд. Правда, покупателя так и не нашлось, ибо стоимость камня была очень высока. Александр III, который к своей тетке относился очень тепло, узнав о ее намерении, распорядился выкупить изумруд. Он не единожды финансово поддерживал Александру Петровну в ее благородном деле. Вероятно, это бывало частенько, поскольку стало вызывать у чиновников министерства финансов возмущение. Государственный секретарь А.?А. Половцев по этому поводу отмечал, что «в.к. Александра Петровна сделала 450 т.р. долга и что теперь в Министерстве двора не знают, как поступить, долг этот тем менее простителен, что она, кроме обычного своего содержания, получает ежемесячно 14 т. р., назначенных ей покойным государем». Благодаря этому косвенному свидетельству мы видим, какие средства требовались Александре Петровне для деятельности по устройству ее учреждений. Ее невестка великая княгиня Милица Николаевна вспоминала, что во время посещения монастыря Александра Петровна, показывая ей свое хозяйство, поясняла: «Это здание — мои серьги, здесь — мое ожерелье, а сюда ушли все мои кольца».

В 1889 году она переехала жить в новую обитель, где свою обычную обстановку сменила на монастырскую, заняв келью в одну комнату. Александра Петровна облачилась в иноческое одеяние, видимо, примерно тогда же она приняла и иноческий постриг с именем Анастасия, но известно это стало лишь после ее смерти, после вскрытия духовного завещания Александры Петровны. В ее кабинете находилась чудотворная икона Почаевской Божией Матери — подарок отца. Молясь перед ней, великая княгиня получила исцеление: в монастырскую обитель ее привезли на тележке, а здесь она начала ходить, как бы воскресла для новой жизни, оправдывая свое новое имя (Анастасия, с греч. — воскресшая. — Авт.).

Жизнь и порядок в обители были организованы по строгому монастырскому уставу. Вся жизнь сестер проходила в молитвах и трудах. Сама великая княгиня много часов проводила в больнице, иногда по 5–6 часов выстаивала на больных ногах, ассистируя хирургу. Весь надзор за подготовкой больных к операциям, уборкой операционных, дежурством у постелей оперированных по ночам принимала она на себя. Надзор за порядком в больнице, за работой сестер в больнице, за питанием больных, за их духовной жизнью также несла на себе «Великая матушка», как с любовью ее называли. Александра Петровна сердечно относилась к врачам, по-матерински ободряла, старалась помочь им в жизни, доверяла их профессионализму. Недаром в монастырской больнице ей самой сделали не одну операцию.

В 1898 г. в Киеве проходил съезд естествоиспытателей и врачей. Они посещали врачебные учреждения, в том числе и больницу Покровского монастыря, которая оснащенностью и порядком поразила Варшавского профессора М. Зенца: «Каждый кабинет снабжен всеми необходимыми принадлежностями по своей специальности. Чистота, свет, воздух и, если угодно, роскошь не оставляют желать ничего лучшего. Всех кабинетов я насчитал 12, в которых, судя по списку, принимают 20 врачей. Один из кабинетов предназначен для отдохновения врачей и обставлен так, как обставляют кабинеты у богатых людей.

Все обязанности сестер милосердия при этой амбулатории исполняют монахини…

Между прочим, при больнице имеется единственный в Киеве кабинет для снятия фотографий лучами Рентгена, служащий целям не только этой, но и других киевских больниц».

Созданием монастыря с его многочисленными лечебными и благотворительными учреждениями, с деятельностью монастырских сестер на пользу ближнего и страдающего человека великой княгиней Александрой Петровной было положено начало новой эры в культурном значении монастырей на Руси.

Одновременная кончина

В 1890 году ее супруг Николай Николаевич тяжело заболел и уехал в Крым в надежде на выздоровление. Но болезнь прогрессировала, он никого не узнавал, отказывался от пищи, страдал припадками буйства. Николай Николаевич скончался в Алупке в апреле 1891 года. Его похоронили в великокняжеской усыпальнице Петропавловского собора. Александра Петровна на похороны не приехала, за что многие осудили её. Однако, она жалела своего бывшего супруга и была осведомлена о его тяжкой болезни, о чем свидетельствуют ее письма сыну Петру Николаевичу от 16 октября 1890: «Милый дорогой Петр!…Здоровье твоего бедного отца безвозвратно погибло, таково мнение врачей — и при этой болезни жить можно долго, медленно впадая в полный идиотизм. Меня тяготит мысль, что при настоящем положении еще не уловили минуты для приобщения его Св. Таинств. Молю Господа да дарует он Всеблагий мирную, христианскую кончину бедному страдальцу, страдальцу не физическому, ибо таковых страданий, вероятно, нет. Сегодня выехал из Алупки мой брат Алек, он сообщит все подробности»… В письме от 11 мая 1891 г.: «В 40 дней после кончины твоего родителя предполагаю иметь Архиерейское заупокойное служение. Псалтырь поставила особый, где день и ночь непрерывно читается псалтырь о упокоении души новопреставленного. На каждой литургии ежедневно кроме этого литию и панихиду.

 

Инокиня Александра
Могила Великой княгини
Александры Петровны

Творите милостынею о упокоении души Вашего Родителя. Лучше в ресторане подешевле обедать, а кормить нищих за упокой его души. Я писала Николаше, Вам что-нибудь пожертвовать в обитель на поминовение. Цифры указать не могу — милостыня это свобода. Господь принимает усердие и чистоту помысла, а не количество денег». Более всего ее мучило то, что он, впав в безумие, не имел возможности перед смертью сознательно исповедаться и приобщиться Святых Таинств.

Сыновья Александры Петровны и родственники Романовы поддерживали морально и финансово ее подвижническую деятельность и неоднократно посещали Киевский Свято-Покровский монастырь. Не оставил без внимания свою необычную родственницу и Николай II, посетивший с супругой «тетю Сашу» в 1896 г. Он пожертвовал на расширение больницы крупную сумму и распорядился отпускать из казны ежегодно 80 тыс. руб. на содержание монастыря. Во время этого посещения царской четой в их присутствии был заложен соборный храм во имя святителя Николая, эскизный проект которого подготовил Петр Николаевич, младший сын Александры Петровны.

У Александры Петровны и Николая Николаевича было два сына. Старший — вел. кн. Николай Николаевич-младший (1856 — 1929) родился в Петербурге, получил хорошее первоначальное домашнее образование, учился в Николаевском инженерном училище, в Николаевской Академии Генерального штаба, которую окончил с серебряной медалью. Сделал великолепную военную карьеру, в первую мировую войну Николай II назначил его Главнокомандующим русской армии. Он был женат на дочери короля Черногории Анастасии Николаевне, детей не имел. После революции великий князь эмигрировал, жил во Франции, где и скончался в возрасте 72 лет.

Вел. кн. Петр Николаевич (1864 — 1931) родился также в Петербурге. Армейская служба его не привлекала, хотя он отдал ей более 10 лет, служа в инженерных частях. Его призванием были живопись и архитектура. Из-за слабого здоровья он в 1895 году вышел в отставку и поселился в своем имении Дюльбер в Крыму. В 25 лет Петр Николаевич женился на Милице Николаевне, дочери Черногорского короля, живы его внуки — Николай (р. 1922), историк по образованию, живущий в Риме, в настоящее время является главой дома Романовых, и Дмитрий (р. 1926), финансист, проживает в Копенгагене.

Александра Петровна тихо скончалась в 1 час 20 мин. ночи с 12 на 13 апреля. Удивительно, что это произошло в один и тот же день, час и даже минуты, как и у ее супруга вел.кн. Николая Николаевича девятью годами ранее. 13 апреля был опубликован Высочайший манифест, данный в Москве, возвестивший о кончине великой княгини Александры Петровны, в инокинях Анастасии. По особому разрешению Николая II ее похоронили на монастырском кладбище, исполнив волю самой скончавшейся, выраженную в ее завещании от 11 (23) марта 1889 г. «Смиренно прошу Вседержавнейшего Отца и Благодетеля моего дозволить погребсти мое тело на восточной стороне храма Пресвятой Богородицы в моей обители в г. Киеве под открытым небом, не делая в земле никакого приспособления, в простом сосновом гробу… Прошу отпевать меня без всякой мирской славы, суетности и без всяких венков и цветов. При погребении и вообще после моей кончины прошу именовать меня рабою Божиею Александрою или иным именем, если я когда-либо сподоблюсь монашеского пострижения.

Над могилою прошу поставить весьма небольшой и самый дешевый каменный крест, вделав в него икону Царицы Небесной, полученную мною на Св. горе Афонской, работы иеродиакона Лукиана, — на кресте надпись: тут покоится прах рабы Божией Александры…»

Несмотря на политические катаклизмы и войну, Свято-Покровский монастырь уцелел, сохранилась и могила Великой Матушки. И сегодня на ней всегда живые цветы, а на каменном кресте надпись: «Инокиня Анастасия». Насельницы монастыря свято чтят память инокини Анастасии, великой княгини Александры Петровны, принцессы Ольденбургской. Потомки Александры Петровны посещают ее могилу, чтобы поклониться этой замечательной женщине и по возможности поддержать существование основанного ею монастыря.

Отдавая дань подвижнической деятельности великой княгини, ее беспримерному христианскому подвигу, профессор Сикорский напишет после ее смерти: «Народной святыней станет Ее скромная могила, потому что Она сослужила великую службу русскому народу. Земной поклон принесет Ей Киев, потому что Она создала ему славу, избрав местом своей высокой жизни и дел.

Преклонится перед Ней русская женщина, потому что в Ее лице идеализм, милосердие и служение женщины высшему долгу нашли свое полное осуществление. Она явила собой пример Милосердной сестры русского народа… Земной поклон Ей от всех живых!»

Подвижничество Александры Петровны является примером бескорыстного и истинного служения высокой идее. Она была поистине счастливым человеком, так как могла дарить другим людям счастье обретения здоровья, счастье обретения смысла жизни, счастье осознания пользы и необходимости своего труда. «Нужно уметь носить в себе счастье, чтобы других сделать счастливыми. Нужно держаться за идею».

Эмма АННЕНКОВА — историк, филолог, переводчик,


член Межрегионального союза писателей России.


Татьяна ДЕЛОВА — член Российского дворянского собрания и


Историко-родословного общества. Потомок принцев Ольденбургских

Posted: 18/05/2011 - 4 comment(s) [ Comment ] - 1 trackback(s) [ Trackback ]
Category: Личности

Время подвигов не ушло:

православная девушка умерла из-за отказа отречься от Христа

alt14 марта 2011 года умерла Алина Милан (в крещении Елена), студентка 5 курса юридического факультета МГУ. Это событие могло бы остаться незамеченным, если бы не некоторые подробности.

Алине Милан было 23 года. 3 месяца назад ей поставили диагноз — альвеококкоз печени: прорастание альвеококка нижней полой вены и всех печеночных вен (необходима срочная трансплантация печени, что в России не практикуется).

В октябре прошлого года на благотворительных началах Алину отправили в медицинский центр «Сураски» в Тель-Авиве, Израиль. Перед отъездом врачи предупредили маму Алины, что дочке осталось жить не больше двух недель в лучшем случае...

Когда Алину готовили к перелету в Израиль перед ней и мамой был поставлен серьезный выбор. У них была возможность получить израильское гражданство и тогда медицинскую помощь им оказали бы бесплатно. Для этого нужно просто заполнить анкету, в одном из пунктов которой значилась графа «вероисповедание». По законам страны стать гражданином Израиля может только иудей или атеист. Алина наотрез отказалась заполнять анкету. «Я не сниму крест и не буду отрекаться, оно того не стоит».

Несмотря на то, что большую поддержку оказали друзья и многие студенты юридического факультета, необходимую помощь для трансплантации печени в виду огромных сумм (порядка 300 тыс. долларов США), к сожалению, вовремя собрать не удалось».

Теперь можно только молиться за нее, хотя человек, который отказался ради веры от жизни, скорей сам может ходатайствовать перед Господом за наши грехи.

По материалам
блога храма Всех Святых на Соколе

*   *   *

Вот что писал 10 ноября 2010 года на Просветительском форуме храма прп. Серафима Саровского в Кунцеве духовник Алины Милан о. Александр (иерей Александр Нарушев):

«Думал, стоит ли писать об этом и говорить вслух. Решил, что стоит.

Мне повезло, служение проходит среди подвижников, и каждый раз на мои молитвы к Богу показать ещё и ещё подвижников нашего времени, я получаю ответ от Него.

Весь наш приход состоит из людей подвизавшихся и идущих трудной тропой к Богу. Теснота, духота или наоборот — холод, отсутствие привычного блеска и великолепия. Все это отсеивает и, даже, отпугивает людей от нашего храма. Те же, кто остается, остается по велению сердца и с готовностью через труд и смирение идти к Богу.

Не готовый отказаться от комфорта, трудиться за небольшую плату, а то и бесплатно — не задерживается в нашем храме надолго.

Ни в коем случае не сужу, а даже понимаю таких людей. У каждого свой путь.

Служу с отцами, несущими безропотно, в отличии от меня, свой крест; вместе со мной живет человек, поражающий меня своим христианским смирением и терпением; на исповедь часто приходят люди, у которых есть чему поучиться. Я счастливый человек.

Но сейчас хочу рассказать о своей новой знакомой. О человеке, который исповедовался у меня всего 2 раза, но с которым сложились добрые духовные отношения.

Раба Божия Елена — так зовут этого юного человека. Наверное она самая обычная девушка, студентка МГУ со своими взглядами на жизнь и мечтами, именно такой она была при первой нашей встрече. Сегодня мы виделись второй раз...

Она исповедовалась и причастилась перед дорогой. Завтра улетает на специальном медицинском самолете в Израиль с надеждой, что опыт тех хирургов и врачей поможет ей спасти жизнь.

Денег на лечение почти нет, есть знакомые и добрые люди, а ещё есть возможность принять гражданство Израиля и лечиться бесплатно и быстро, ведь времени очень мало... Для того, чтобы получить гражданство, ей остается только заполнить анкету и обращение в посольство, все остальное уже уладили. Но в анкете есть графа „вероисповедание“. По закону стать гражданином Израиля может только иудей или атеист... Для того чтобы получить быструю медицинскую помощь и шанс на жизнь, в этой графе нужно написать только одно слово: „атеистка“ или „иудейка“... Вот с этим вопросом она и обратилась ко мне по телефону. Что делать? Врачи говорят, что времени очень мало: 2—3 недели, у нас не проводят подобного рода лечение.

Выбор прост — слукавить или отречься и получить надежду на исцеление, или полностью положиться на Бога.

Со смешанным чувством ехал сегодня к ней в больницу, рядом сидела её мать с уставшим, но не подавленным видом, а там, в реанимационной палате меня ждал человек, желающий получить ответ, возможно, на самый главный вопрос в её жизни.

Я не вершитель судеб и не знал что сказать... точнее знал, но...

Ещё по дороге в больницу мать девушки сказала, что они с дочерью приняли решение... я перевел разговор в другое русло, боясь услышать самое страшное для себя, как священника и христианина.

Войдя в палату, увидел совершенно худое, желтоватое, едва ли похожее на девушку 22 лет, существо. Но с ясными глазами и какой-то удивительной твердостью и решимостью в глазах.

„Мы все решили с мамой“ — с порога встретила меня Елена. — „Я не сниму крест и не буду отрекаться, оно того не стоит“.

„Вы молодцы“ — ответил я.

Елена причастилась и заулыбалась.

А потом я спросил у матери, как они будут дальше действовать. „Не знаю“ — ответила она, — „Бог не оставит, будем искать спонсоров, продавать что-то из личного имущества“.

„Но у вас нет времени“.

„Впереди вечность“ — ...ответила она.

Я прошу молитв за Елену и её мать.

Нам есть чему учиться друг у друга... время подвигов не ушло».

*   *   *

23 ноября 2010 сама Алина пишет на форуме:

«Уважаемые посетители форума! Теперь, когда мне уже намного лучше, я могу поведать продолжение истории. Никакого геройства, никакого выбора в данный момент мне делать не пришлось, свой выбор я сделала давно — я православная христианка. Во-первых, я раньше не знала своего диагноза — никто не говорил мне, меня как младенца отгородили от всего этого... чудом нашлась клиника... чудом нашлись спонсоры и добрые люди... чудом я выдержала перелет... чудом я жива.

А выбор? Да, я не снимаю креста, я открыто говорю что православная, крещусь. Да, у меня есть лист бумаги из Мин. внутр. дел Израиля, где нет вариантов: есть строка „я принимаю гражданство\законы\религию данной страны“ только галочка подпись. Ну, скажите, разве это выбор? Главное, что не на бумаге, а в душе... а там упование на Бога сильнее бумаг, сильнее законов, стран, страшных диагнозов или времени! И в самые тяжелые моменты меня не покидает ощущение, что Господь держит меня за руку. Любые врачи любой страны несут риски операций, и здесь любой день может быть последним. Единственный выбор, который я сделала уже давно и он не связан с гражданством, — мой выбор: Вера в Бога, в то, чтобы слепо благодарить за то, что мне суждено. А такой выбор — он стоит перед каждым человеком.

Большое счастье для меня, наконец, увидеть множество людей: родственников, друзей, знакомых и незнакомых, которые переживают, как за родную. Геройство — это отложить все свои дела и заботиться о ближнем!»

Православие.Ru

Posted: 18/05/2011 - 3 comment(s) [ Comment ] - 3 trackback(s) [ Trackback ]
Category: Личности

Надежда Моисеенко

 

Михаил БулгаковВ Киеве, на Подоле, 15 мая 120 лет назад родился Мастер. Так Михаила Булгакова стали называть за «Мастера и Маргариту», но дату, когда родилось мастерство в Булгакове, не назовут даже булгаковеды. Он исколесил пол-России, голодал и пировал, увлекался мистикой и морфием. Говорил: «Главное — не терять достоинства». Но что бы ни делал — он хотел, чтобы его читали. И пусть говорят, что читают сейчас мало, но в Киевском музее писателя — очередь на два месяца вперед. Булгаков был бы этому рад.

Семья: возмущался из-за отчима

В доме Булгаковых было семеро детей: три мальчика (Михаил, Ваня и Коля) и четыре девочки (Вера, Варя, Надя и Леля). Жили весело, но работали много. Будущий писатель даже создал стихотворение: «Утро. Мама в спальне дремлет. Солнце красное взойдет, мама встанет и тотчас же всем работу раздает...» «Моя обязанность была заниматься до обеда с младшими братьями, — писала в воспоминаниях Надежда. — А обязанность братьев была сначала помогать отцу в расчистке дорожек, а затем убирать мусор с участка (на даче в Буче под Киевом. — Авт.)».

 

Михаил Булгаков с семьей
С семьей. Михаил (полулежит слева)
любил бывать на даче

После смерти Афанасия Ивановича (Михаилу Булгакову тогда было 16) Варвара Михайловна вышла замуж за друга семьи, доктора Воскресенского. Писателя эта связь возмущала: «Прям так говорил мне: «Я просто поражаюсь, как мама затеяла роман с доктором», — вспоминала Татьяна Лаппа, первая жена Булгакова в разговоре с булгаковедом Леонидом Паршиным.

ПОТОМКИ. Сейчас в Москве живут две племянницы писателя — Варвара Светлаева (дочь Лели) и Елена Земская (дочка Нади и крестница писателя). Были еще две племянницы, и обе Ирины — одна в Новосибирске (дочь Вари), другая — в Париже (дочь Коли). У каждой остались дети, но фамилию Булгаков носит только француз — внучатый племянник Мишель. Кроме того, в Москве есть внук, хоть и не родной по крови: по линии Сергея Шиловского — сына Елены Шиловской. Он руководит Фондом Михаила Булгакова, который время от времени устраивает чтения и вечера памяти писателя. Авторские права на все произведения также принадлежат Шиловскому. Племянницы судились с ним только единожды — в 2004 году, но проиграли.

Жена-парень и чемодан-щенок

Вторая жена Любовь Белозерская вспоминала, что Булгаков любил прозвища. Например, маленький ее чемоданчик, в котором Михаил Афанасиевич носил рукописи, назывался «Щенок», а сам хозяин представлялся, да часто и подписывался, Макой. «Как-то Михаил Афанасиевич вспомнил детское стихотворение, — объясняла Любовь Евгеньевна, — в котором говорилось, что у хитрой злой орангутанихи было три сына: Мика, Мака и Микуха. И добавил: «Мака — это я». Удивительнее всего, что это прозвище — с его же легкой руки — очень быстро привилось. Уже никто из друзей не называл его иначе, а самый близкий его друг Коля Лямин говорил ласково «Макин». Саму Любовь Евгеньевну Булгаков звал Любаша, потом — Любан (по-мужски — за характер, даже подпись на экземпляре «Дьяволиады» гласила: «Моему другу, светлому парню Любочке»), Любанга, а потом это имя сократил до Банга (и так же назвал собаку Иешуа Га-Ноцри в «Мастере и Маргарите»).

Жены: 15-летняя гимназистка, «парижанка» и колдунья

 

Первая любовь Булгакова — Татьяна Лаппа
Первая любовь —
Татьяна Лаппа

С первой женой, гимназисткой Татьяной Лаппа, 17-летний Булгаков познакомился, когда ей было 15. Прогулки по Киеву укрепили привязанность, и через 5 лет они повенчались. Спустя 11 лет, в 1924 году, Булгаков знакомится с только что вернувшейся из Парижа — города Булгаковской мечты — Любовью Белозерской и буквально через пару месяцев расстается с Татьяной.

 

Вторая жена Булгакова — Любовь Белозерская
Вторая жена —
Любовь Белозерская

А еще через 5 лет он без оглядки влюбляется в Елену Шиловскую. Она вспоминала, как на Масленицу они оказались за одним столом: «Сидели мы рядом, у меня развязались какие-то завязочки на рукаве. Он завязал и потом уверял всегда, что тут было и колдовство, тут-то я его и привязала на всю жизнь». Поженились они в 1932-м. И только последней жене писатель шептал: «Королевушка моя, моя царица, звезда моя, сиявшая мне всегда в моей земной жизни...»

 

Последняя жена Булгакова — Елена Шиловская
Последняя жена —
Елена Шиловская

НЕСЛУЧАЙНО. «Все три жены Булгакова являются как бы вехами трех периодов его жизни и вполне им соответствуют, — писал в дневнике коллега писателя Юрий Слезкин. — Скромная и печальная Татьяна была хороша только для поры скитаний, неустройства и неизвестности, она могла быть бессловесной и выносливой нянькой и очень неказиста была бы в блестящем театральном окружении... Любочка — прошла сквозь огонь и воду и медные трубы — она умна, изворотлива, умеет себя подать и устраивать карьеру своему мужу... К славе снова притекли деньги — чтобы стать совсем своим человеком во МХАТе, нужно будет связать с ним не только творческую, но и личную судьбу — так назрел третий брак. Все закономерно и экономически и социально оправдано. Многие даровитые люди гибли, у них не было этого седьмого чувства — их любовь не подчинялась требованиям закона развития таланта и его утверждения в жизни».

Звери: Муке подстилал бумагу

Булгаковы очень любили животных. Для щенка Бутона даже повесили на двери под карточкой «Михаил Булгаков» другую: «Бутон Булгаков, звонить два раза». После того как кто-то поинтересовался: «Вы с братцем живете?» — карточку сняли. Еще в их доме жила кошка Мука с котенком Аншлагом. Его потом отдали знакомым, у которых он родил котят и стал Зюнькой. «Кошку Муку Михаил Афанасьевич на руки никогда не брал, — вспоминала вторая жена писателя. — Был слишком брезглив, но на свой письменный стол допускал, подкладывая под нее бумажку. Исключение делал перед родами: кошка приходила к нему, и он ее массировал». А вот друг семьи, Сергей Ермолинский, рассказывал: «У меня был песик — такса... Булгаков ее любовно гладил, но тут же бежал мыть руки. А Тяпа опять преданно вертелся возле него — и повторялось: гладил и бежал мыть руки. Я посмеивался над ним, а он смотрел на меня снисходительно. «Ты невежественный и легкомысленный человек, целуешь собаку в нос», — говорил он».

С приемным сыном заключал договор

 

Сын жены Булгакова Сергей
Сын жены Сергей. Ему писатель
распоряжался выдавать шоколад

Своих детей у писателя не было, зато в чужих он души не чаял. Например, в Коктебеле очень подружился с Вадимом, которого звал Дымом, сыном художницы Марии Пазухиной. Та в письме мужу писала: «Как-то сказала Михаилу Афанасьевичу: «Вы будете очень хорошим отцом. Он сказал сначала так задумчиво: «Да... Я хотел бы иметь, если бы знал, что он будет здоровый и умный, а не идиот... а так я знаю, что он здоровым не может быть (вероятно, помня свою зависимость от морфия и нервность, — Авт.).

Названными сыновьями Булгакова стали дети третьей жены. С младшим, Сергеем, писатель очень подружился: «Их разговоры, их отношения — это вообще было представление, спектакль для меня, — писала жена в письме брату Александру Нюрнбергу. — Если Миша ехал кататься на лодке и Сергей приставал, чтобы его взяли с собой, Миша брал с него расписку, что он будет вести себя так-то и так-то... По пунктам — договор и подпись Сергея. Или в шахматы. Миша выучил его играть, и когда выигрывал Сергей (это надо было в педагогических целях), Миша писал мне записку: «Выдать Сергею полплитки шоколаду. Подпись». Хотя я сидела в соседней комнате».

Подсмеивался над собой в монокле

 

Булгаков писал автографы поверх фото
Булгаков писал автографы
поверх фото

В 1925 году Булгаков начал носить монокль. Было это очень экстравагантно, и его портрет даже (для привлечения клиентов) вывесили в витрине фотомастерской. Коллега Булгакова Арон Эрлих вспоминал, что тот настолько ему понравился, что он его купил... для выставки курьезов и нелепостей «Сопли и вопли»: «Потомственный русский интеллигент, бывший врач и нынешний литератор... скромный труженик... и вдруг эта карикатурная стекляшка с тесемкой!.. В предательскую минуту, слишком упоенный собственным успехом, он потерял чувство юмора, так глубоко ему свойственное... Как могло случиться, что он не заметил, не почувствовал всей смехотворности своей негаданной барственной претензии?» Вскоре портрет на почетном месте выставки увидел и сам писатель. «Была долгая пауза. Потом он обернулся, вопросительно оглядел всех нас и вдруг расхохотался. «Подписи не хватает, — сказал он. — Объявить конкурс на лучшую подпись к этому портрету!» Мы никогда больше не видели его с моноклем».

 

Когда Булгаков ослеп, ходил в черных очках
Когда Булгаков ослеп,
ходил в черных очках

Но у булгаковедов на этот счет есть и другое мнение: «Для Булгакова монокль — это не просто подчеркнутый аксессуар «чужого», буржуа, иностранца. Для Булгакова свойства человеческого глаза, особый угол зрения, фокус — все это отличает писателя от обывателя. Портрет с моноклем — взлет литературной жизни, в черных очках — ее финал, совпавший с потерей зрения», — говорит булгаковед Людмила Губианури в послесловии к биографии писателя. А сам Булгаков про черные очки писал жене, Елене Сергеевне, так: «Не грусти, что на нем (снимке) черные глаза — они всегда обладали способностью отличать правду от неправды».

Мистика: знак на картине и дух с прутом

Булгаков любил все мистическое, а в любительских пьесах дома часто играл роль Лешего. А однажды устроил сеанс: посадил друзей за круглый стол, потушил свет, и тут на голове у товарищей зашевелились волосы и откуда ни возьмись посыпалась редиска. Оказалось, что это Булгаков длинным прутом поднимал кудри друзьям и разбрасывал овощи. Но те не догадались. А как-то Михаилу Афанасьевичу подарили портрет. Не очень уж талантливый, но Булгаковы все же повесили его над книжным шкафом. «И вот Миша, убедившись, что я крепко сплю, влезал ночью на стул и постепенно соскребывал краски на лице, — вспоминала третья жена Елена Сергеевна. — А по утрам говорил мрачно: это неспроста, это обозначает что-то плохое. Пока я, случайно проснувшись, не увидела, что Миша в подштанниках стоит на стуле и скребет ножичком портрет».

 

Булгаков в театрах играл Лешего, а в кругу друзей — вызванного духа
В театрах играл Лешего, а в кругу
друзей — вызванного духа

Но кроме шуточной мистики было предостаточно и самой настоящей. Булгаков, например, предсказал свою кончину, когда никакого намека на болезнь не было. «У Михаила Афанасьевича появилась манера вдруг, среди самого веселья, говорить: «Да, вам хорошо, а я скоро умру». И он начинал говорить о своей предстоящей смерти. Причем говорил до того в комических тонах, что первая хохотала я... Но он действительно заболел в 39-м году. И когда выяснилось, что он заболел нефросклерозом, то он это принял как нечто неизбежное», — вспоминала Елена Сергеевна.

Печка — лучшая редакция

Павел Попов, друг Булгакова, во времена, когда тот попал в опалу, получил письмо: «Печка уже сделалась моей излюбленной редакцией. Мне нравится она за то, что она, ничего не бракуя, одинаково охотно поглощает и квитанции из прачечной, и начала писем, и даже, о позор, позор, стихи!» Сжег он даже первую редакцию «Мастера и Маргариты». Но спустя год работу возобновил: так появился черновой вариант под названием «Великий канцлер» (он же «Сатана», «Вот и я», «Черный маг», «Копыто инженера»). И начинался так: «В час заката на Патриарших Прудах появились двое мужчин. Один из них лет тридцати пяти, одет в дешевенький заграничный костюм. Лицо имел гладко выбритое, а голову со значительной плешью». А вот начало уже опубликованного текста: «Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина. Первый из них, одетый в летнюю серенькую пару, был маленького роста, упитан, лыс...» Первый вариант писатель вовсе не собирался печатать, но последняя жена решилась на публикацию — ведь черновой текст представляет интерес литературоведов.

Захаживал в казино

Первая жена, Татьяна, вспоминает, что Булгаков был одержим игрой. Будил ее в час ночи: «Идем в казино — у меня чувство, что я должен выиграть!» «Да куда идти? Я хочу спать!» «Нет, пойдем!» Проигрывал, разумеется. Наутро Татьяна несла на рынок оставшиеся ценности — продавать.

Записка о деньгах

Вторая жена, Любовь Евгеньевна, вспоминала, что Булгаков оставлял очень остроумные записки. Одна была такого содержания: «Дорогая кошечка, на шкаф, на хозяйство, на портниху, на зубного врача, на сладости, на вино, на ковры и автомобиль (Люба тогда училась водить. — Авт.) — 30 рублей. Кота я вывел на свежий воздух, причем он держался за мою жилетку и рыдал. Твой любящий».

Автограф поверх портрета

Первый известный автограф Михаила Булгакова — на его выпускной университетской фотографии, подаренной матери, Варваре Михайловне. «Это пока что он размещен на обратной стороне фотографии. Через 10—15 лет Булгаков будет подписываться прямо на портрете, хорошо понимая, что его автограф уже ценнее того, что на ней изображено», — говорит булгаковед Лидия Губианури. Писатель возил фотокарточки с собой всюду и дарил не только знакомым — всем желающим. «Чтобы помнили, чтобы помнили...» — вот что прошептал он жене Елене Сергеевне перед самой смертью, диктуя ей последние главы романа «Мастер и Маргарита».

Укрыт шинелью Гоголя

 

Камень с могилы коллеги
 

Булгаков не терял озорства даже тяжело болея перед смертью: однажды вызвал к себе друга. Как только тот вошел в квартиру, писатель сложил руки на груди и закрыл глаза. Вошедший обомлел — пока ехал, умер писатель! Но Булгаков открыл глаза, и все выдохнули. А в 1940 году писатель скончался. «Я никак не могла найти того, что я бы хотела видеть на могиле Миши — достойного его, — вспоминала Елена Шиловская, третья жена. — И вот однажды... увидела глыбу гранитную. Директор мастерской... объяснил, что это — Голгофа с могилы Гоголя, снятая, когда ему поставили новый памятник». И так сбылось пророчество: говорят, что в самые тяжелые времена Булгаков приходил к памятнику Гоголя со словами «О, учитель, укрой же меня полой своей чугунной шинели!».


Требуется материальная помощь
овдовевшей матушке и 6 детям.

 Помощь Свято-Троицкому храму